Психоаналитическое мышление

С чего начинается вопрос о бессознательном

К вопросу о бессознательном нас нередко подводит вполне обыденное затруднение. Человек понимает, что с ним происходит, умеет объяснить свой поступок, искренне сожалеет о его последствиях, а спустя некоторое время поступает сходным образом. Допустим, он дорожит отношениями и раз за разом затевает ссору именно тогда, когда появляется возможность сближения. Позднее ему самому трудно понять, почему обычное замечание собеседника приобрело такую обидную силу. Он помнит свои чувства, признаёт несправедливость ответа, намеревается быть сдержаннее. Тем не менее это намерение мало помогает при следующей встрече.

Задержимся на этом затруднении. Нам пока неизвестно, что именно повторяется в таких ссорах и почему сближение оказывается связано с обидой. Однако уже возник вопрос, которого не разрешает ссылка на несдержанность: какое место занимает эта обида в отношениях, которыми человек дорожит? Возможно, он замечает унижение там, где другой пытается выразить участие. Возможно, сама потребность в участии для него тягостна. Эти предположения задают направления исследования. Объяснение самого человека также остаётся его необходимой частью: искренность рассказа вполне совместима с неполнотой знания о собственных побуждениях.

Я предлагаю начать изучение метода с этой неполноты знания о себе. Она даёт основание для вопроса о бессознательном, хотя сама по себе ещё ничего не доказывает о вытеснении. Усталость, тяжёлые жизненные обстоятельства или действительная грубость собеседника тоже заслуживают рассмотрения. Психоаналитическая гипотеза приобретает смысл, когда помогает увидеть определённую связь в материале; если ею можно одинаково объяснить любое поведение, её исследовательская ценность становится сомнительной.

В первой из «Лекций по введению в психоанализ» Фрейд сразу обращается к особенностям преподавания своего метода. Как передать слушателю то, что складывается в разговоре между пациентом и врачом? В распоряжении читателя оказываются слова, описания поступков, сообщения о переживаниях. Связи между ними требуют истолкования, причём сам читатель лишён возможности присутствовать при всей работе. Поэтому Фрейд заранее ограничивает обещания: знакомство с лекциями ещё не даёт умения проводить лечение. Наше изучение тоже будет иметь эти пределы. Теоретическое понимание понадобится для осмысления практики, которая требует отдельной подготовки и супервизии.

Пока нам предстоит разобраться с переходом от услышанного к предполагаемому смыслу. В этом переходе обнаруживается и возможность психоаналитического понимания, и опасность подчинить рассказ человека уже готовому объяснению.

Что составляет предмет метода

Предмет психоаналитического исследования — душевная жизнь в той мере, в какой её связи и побуждения остаются не вполне доступными самому человеку. Мы встречаемся с этими связями через речь, воспоминания, сновидения, поступки и отношения. Бессознательное не предъявляется наблюдателю непосредственно. О нём судят по предполагаемым последствиям его действия. Поэтому между материалом беседы и теоретическим выводом всегда остаётся работа истолкования, которую необходимо показывать и обсуждать.

Словом «психоанализ» обозначают и способ исследования, и метод терапии, и складывающуюся на их основе теорию. Эти значения связаны, но их полезно различать. Теория предлагает понятия, с помощью которых мы рассматриваем материал; метод исследования определяет, как мы его получаем и осмысляем; терапевтическая работа ставит вопрос о том, что помогает конкретному человеку. Убедительность объяснения ещё не удостоверяет пользу вмешательства, а наступившее облегчение само по себе не доказывает предложенную теорию его происхождения.

В психоаналитически ориентированной терапии отдельные условия работы могут отличаться от классического анализа: частота встреч, положение пациента, степень активности специалиста. Общая ориентация сохраняется в интересе к бессознательным процессам, защитам и отношениям, возникающим в самой терапии. Однако одно использование этих слов ещё не определяет метод. Значение имеет то, как специалист слушает, на чём основывает выводы и что делает со своим пониманием. В этой главе слова «пациент» и «терапевт» используются в традиции психоаналитической литературы; сами по себе они не обозначают медицинского статуса психологической работы.

Сознательное объяснение и динамическое бессознательное

Когда мы называем некоторое содержание бессознательным, нужно уточнить, что означает его недоступность. Забытое на время имя может вернуться после короткого усилия. С иным воспоминанием или представлением бывает связано затруднение, которое нельзя свести к отсутствию внимания. Фрейдовское понимание динамического бессознательного предполагает действие психических сил: представление удерживается вне сознания и при этом продолжает участвовать в душевной жизни. Вытеснение занимает центральное место в таком объяснении. Слово «динамическое» указывает здесь на отношения сил и конфликт.

В первом приближении сознательным мы называем то, что переживается и замечается сейчас. Предсознательным — содержание, которое в данный момент не находится в поле внимания, но может стать доступным: например, адрес собственного дома. Динамически бессознательное предполагает особое препятствие осознанию. Человек не просто ещё не подумал о чём-то; согласно этой модели, признание определённого побуждения связано с внутренним противодействием. Различие относится к способу функционирования психики, а не к анатомическим участкам мозга.

Вытеснение — один из способов психической защиты: представление, связанное с неприемлемым побуждением, не допускается в сознание или удерживается вне него. Это не равнозначно решению «сейчас я не буду об этом думать»: такое решение уже предполагает, что человек знает, от чего отворачивается. В модели вытеснения он может не знать ни самого содержания, ни того, что поддерживает его недоступность. При этом связанное с ним напряжение не обязательно исчезает; оно может находить косвенное выражение. Нельзя, однако, заключать, что всякая забытая подробность была вытеснена.

Бессознательное шире вытесненного. Уже предсознательное описательно является неосознаваемым в данный момент. В более поздней модели Фрейда бессознательные процессы обнаруживаются и в Я, включая его защитную деятельность. Поэтому было бы ошибкой распределить психику так, будто Я целиком сознательно, а всё бессознательное принадлежит исключительно Оно. Для дальнейшего рассуждения нам достаточно удержать это различие: неизвестность содержания и его вытеснение — разные утверждения.

Представим человека, который рассказывает, что никогда не испытывает злости на близких. В то же время он регулярно забывает выполнить их просьбы, болезненно реагирует на напоминания и обвиняет себя в безответственности. У психолога может возникнуть предположение о трудности признания недовольства. Пока это лишь одна из возможных связей. Забывчивость может зависеть от перегрузки; просьбы могут быть чрезмерными; сказанное о злости может относиться к определённому человеку, а не ко всем отношениям.

Проследим, что потребуется для дальнейшего понимания. Если человек забывает самые разные дела, связь забывчивости с недовольством остаётся слабой. Если же затруднение возникает преимущественно после просьб, на которые ему трудно ответить отказом, появляется более определённый вопрос о переживании этих просьб. Даже тогда нужно услышать, что означает для него отказ и какие отношения он боится поставить под угрозу. По мере такого исследования исходная догадка получает содержание, меняется, а иногда вовсе отпадает.

Выражение «он бессознательно хочет» требует особой осторожности. В повседневной речи желание легко связывается с намерением и ответственностью за результат. В психоаналитическом рассуждении речь может идти о противоречивых стремлениях, о которых человек не знает и последствия которых причиняют ему страдание. Даже обоснованное предположение о таком стремлении не означает, что человек сознательно выбрал происходящее или мог бы прекратить его одним решением.

Конфликт и защитная работа

О внутреннем конфликте мы говорим, когда осуществление одного стремления сталкивается с другим стремлением, запретом или угрозой значимым отношениям. В нашем примере недовольство просьбой может соседствовать с потребностью оставаться хорошим и любящим человеком. Если отказ переживается как жестокость, признать собственное раздражение становится трудно. Конфликт не обязательно представлен в сознании как спор двух ясных позиций. Доступным может оказаться лишь его следствие: тревога, вина или ощущение необъяснимой невозможности действовать.

Защитой называют психические процессы, которые позволяют справляться с тягостными переживаниями и внутренними противоречиями. Вытеснение — только один из них. При рационализации человек находит приемлемое объяснение поступку, другие побуждения которого остаются для него неясными. При смещении чувство связывается с менее опасным адресатом: например, недовольство начальником выражается в раздражении дома. Эти понятия описывают возможные способы организации опыта. Они не позволяют по одному удобному объяснению или вспышке раздражения установить, какая защита действует.

Защитная работа сама по себе не является признаком заболевания. Вопрос возникает о её гибкости, цене и соответствии обстоятельствам. Способ, который помогает перенести напряжение, может одновременно ограничивать возможность замечать свои чувства и выбирать поступок. Поэтому обнаружение предполагаемой защиты ещё не означает, что её следует немедленно раскрыть пациенту. Сначала нужно понять, от какого переживания она оберегает и чем человек располагает, чтобы с ним справиться.

Смысл симптома и пределы объяснения

Предположение о смысле симптома становится понятнее, если спросить, как симптом связан с историей определённого человека. Этому вопросу посвящена семнадцатая лекция Фрейда. В двадцать третьей лекции он обращается к образованию симптома и рассматривает его как результат конфликта, в котором противостоящие тенденции получают компромиссное выражение. Под компромиссом здесь не подразумевается сознательное соглашение человека с самим собой. В симптоме, согласно этой модели, может находить выражение стремление, удовлетворению которого одновременно поставлена преграда. Именно поэтому смысл симптома бывает трудно узнать в его явной форме.

В этой модели симптом называют также заместительным удовлетворением: стремление получает изменённое выражение, совместимое с действующей защитой. «Удовлетворение» здесь — теоретическое обозначение судьбы побуждения; оно не означает, что симптом приятен человеку. Один и тот же симптом может участвовать в нескольких конфликтах, связываться с разными воспоминаниями и поддерживаться нынешними обстоятельствами. Поэтому аналитическое объяснение обычно не сводится к нахождению одного события, после которого будто бы всё стало неизбежным.

Но о каком смысле идёт речь? Значение, которое человек придаёт своему состоянию, ещё не совпадает с предполагаемым механизмом его возникновения. Тревогу перед выступлением он может переживать как угрозу разоблачения собственной несостоятельности. Это сообщает нам нечто существенное о его опыте, хотя происхождение тревоги остаётся отдельным вопросом. Также предстоит выяснить, что поддерживает её сейчас. Если смешать эти уровни, понятное описание переживания легко принять за исчерпывающее объяснение симптома.

Вопрос о функции симптома касается того, как он участвует в психической жизни. Можно предположить, например, что определённое ограничение избавляет человека от столкновения с тягостным для него переживанием, одновременно обедняя его жизнь. Здесь приходится учитывать и страдание, и возможное защитное значение симптома. Торопливое рассуждение о «выгоде» болезни обычно упускает эту сложность: предполагаемое облегчение в одной области вовсе не отменяет тяжести состояния в другой. Функция, которую мы приписываем симптому, тоже остаётся гипотезой о конкретном случае.

Психоаналитическое понимание симптома также не устанавливает его исключительно психологическое происхождение. Соматические жалобы и выраженные изменения состояния требуют соответствующей оценки. Поиск личного смысла не должен задерживать необходимую медицинскую помощь. В дальнейшем мы будем отдельно обсуждать границы психологической работы; здесь достаточно удержать различие между пониманием переживания и установлением причин заболевания.

Психическая реальность и действительное событие

До сих пор мы говорили о поступках и симптомах, но встречаемся с ними преимущественно через рассказ. Между событием и рассказом о нём проходит время. Человек что-то забывает, к чему-то возвращается, иначе понимает прежние отношения. Во время беседы он также замечает, как его слушают. Поэтому сообщение о прошлом включает и нынешнее отношение к нему. Это обстоятельство осложняет понимание, но одновременно даёт материал для работы: мы можем исследовать, как пережитое продолжает существовать для человека сегодня.

Понятие психической реальности относится к действенности желаний и фантазий, которая сохраняется независимо от того, осуществились ли они во внешнем мире. В двадцать третьей лекции Фрейд обсуждает эту действенность в связи с образованием симптомов. Человек может жить в ожидании отвержения, даже когда конкретный собеседник ещё не выразил своего отношения. Ожидание уже влияет на то, что человек замечает, как обращается к другому, чего избегает. Однако из этого не следует, что всякий пережитый отказ был воображаемым. Внешнее событие и его психическая переработка требуют рассмотрения в их связи; предположение о внутреннем конфликте не решает вопроса о действительности насилия или пренебрежения.

Если пациент говорит: «Вы хотели поскорее от меня избавиться», психологу приходится удерживать несколько вопросов. Как пациент пришёл к этому выводу? Что в поведении психолога могло дать для него основание? Как подобное ожидание возникает в других отношениях? Сначала полезно восстановить сам эпизод. Возможно, специалист действительно смотрел на часы или закончил встречу резче обычного. Тогда исследование переживания включает признание его собственного участия.

Указание на психическую реальность не даёт терапевту привилегии устанавливать, что «на самом деле» произошло в прошлом пациента. Особенно это касается предположений о травматических событиях. Сновидение, симптом или сильное чувство сами по себе не удостоверяют конкретного события. В работе следует сохранять различие между воспоминанием, догадкой, фантазией и установленными обстоятельствами.

Ассоциации и последовательность рассказа

В аналитической беседе человеку предлагают говорить о возникающих мыслях, по возможности не исключая то, что кажется незначительным, неловким или не относящимся к делу. Так можно описать правило свободных ассоциаций. Оно ослабляет привычный отбор рассказа и позволяет замечать связи, которые при заранее подготовленном изложении остались бы за пределами разговора. Фрейд рассматривает этот способ исследования и применительно к сновидениям, и в связи с сопротивлением.

Обычный рассказ строится с учётом того, что говорящий считает важным и понятным собеседнику. Он выбирает начало, устраняет отступления, объясняет связи. При свободном ассоциировании часть этой организации ослабляется. Человек может заметить, что вслед за сообщением о повышении на работе ему неожиданно вспомнилась болезнь отца, а затем возникло раздражение на самого себя за неуместное воспоминание. Для исследования значимы и содержание воспоминания, и его место в последовательности, и отношение к нему. Одна такая последовательность ещё не определяет связи между успехом, отцом и раздражением. Она даёт возможность обратиться к ним в разговоре.

Ассоциация — возникающая связь между представлениями; она может опираться на сходство, противоположность, звучание слова или личное воспоминание. «Свободная» не означает лишённая причин и не означает, что любая следующая мысль непременно раскрывает предыдущую. Связь становится предметом исследования, а её значение выясняется из дальнейшего материала. Например, воспоминание о болезни отца после сообщения об успехе может относиться к вине, утрате, желанию поделиться радостью или совсем иной стороне опыта. Выбор между этими возможностями требует продолжения разговора.

Способ слушания со стороны аналитика должен соответствовать этой открытости: заранее избранная тема не должна поглощать всё внимание. Практически это означает готовность заметить неожиданную подробность, собственное непонимание и материал, не укладывающийся в первоначальную гипотезу. Такая позиция не требует равнодушия или полного молчания. Вопрос специалиста может помочь человеку продолжить, но может и направить его рассказ к ожидаемому ответу; это влияние приходится учитывать.

Свобода ассоциирования всегда относительна. Говорящий учитывает присутствие другого, предполагает его оценку, решает, чем можно поделиться. Психолог также участвует в организации беседы своими вопросами, паузами и реакциями. Поэтому рассказ о жизни постепенно дополняется материалом о том, как складывается само общение. Это подводит нас к проблеме переноса: условия, в которых произносится высказывание, входят в его понимание.

Перенос и сопротивление

Переносом в психоанализе называют воспроизведение в отношении к терапевту чувств, ожиданий и способов строить связь, складывавшихся в других значимых отношениях, прежде всего ранних. Прошлый опыт при этом может переживаться как самоочевидное свойство настоящей ситуации. Человек не обязательно думает: «Я обращаюсь с вами как с отцом». Он может непосредственно ощущать, что специалист недоволен, требует послушания или готов отвергнуть его. Для самого пациента это бывает убедительной реальностью встречи.

Перенос нельзя установить одним указанием на сходство терапевта с родителем. Не каждое чувство к специалисту объясняется прошлым: у него есть собственная манера говорить и реальные поступки. Аналитическая задача состоит в исследовании того, как история пациента участвует в переживании нынешних отношений. Признать действительную резкость терапевта и исследовать знакомый пациенту страх отвержения вполне возможно в одной работе.

Сопротивлением называют процессы, которые препятствуют аналитическому исследованию и изменениям, связанным с ним. В классическом объяснении они соотносятся с силами, поддерживающими вытеснение: приближение к неприемлемому переживанию вызывает противодействие. Человек может хотеть облегчения и одновременно бояться того, что узнает о себе или утратит в отношениях. Поэтому сопротивление нельзя приравнивать к сознательному отказу сотрудничать.

Разговор о сопротивлении требует ответа на конкретный вопрос: что именно становится трудно переживать или исследовать в данный момент? Пауза, опоздание или возражение ещё не дают такого ответа. Иногда пациент защищается от собственной мысли; иногда специалист задаёт непонятный вопрос, торопит его или допускает ошибку. Понятие сопротивления помогает понять затруднение лишь тогда, когда допускается исследование обеих сторон встречи.

Наблюдение и гипотеза

Клиническая запись «после вопроса об отце пациент молчал около минуты и затем заговорил о работе» содержит описание последовательности. Запись «пациент сопротивлялся обсуждению отца» уже включает теоретическое объяснение. Оно может оказаться полезным, однако из одной последовательности не следует с необходимостью. Человек мог подбирать слова, вспоминать разговор, не понять вопрос или решить, что тема работы сейчас важнее.

Ошибка начинается незаметно, когда объяснение занимает в записи место наблюдения. Допустим, психолог уже решил, что разговор об отце вызывает сопротивление. Тогда и новая пауза, и возражение пациента могут показаться ему подтверждением. Если пациент согласится, это тоже будет принято в пользу гипотезы. Возникает замкнутое рассуждение, в котором любой ответ заранее получил свой смысл. Для исследователя особенно неудобно то, что такая уверенность может сопровождаться вполне искренним ощущением внимательного слушания.

Я считаю необходимым возвращать каждую гипотезу к тем словам и обстоятельствам, из которых она возникла. Что именно позволило связать молчание с темой отца? Почему другая связь кажется менее вероятной? Какое новое сообщение изменило бы наше понимание? Так я предлагаю строить разборы в этой программе. Это методическая позиция автора; она не является пересказом отдельного технического предписания Фрейда.

Проверка в клинической беседе имеет ограничения. Новые ассоциации появляются в отношениях с терапевтом и могут зависеть от формы его вопроса. Согласие пациента иногда выражает узнавание собственного опыта, иногда — доверие авторитету или желание закончить неприятную тему. Возражение также допускает разные объяснения. Поэтому реакция на интерпретацию рассматривается вместе с дальнейшим ходом работы. Её нельзя использовать как отдельный окончательный тест истинности.

Что делает интерпретация

Интерпретация — это предложенное понимание связи, которая до этого оставалась для пациента неясной или неосознаваемой. Она может касаться конфликта, защитного процесса или того, как прежний опыт участвует в нынешних отношениях. Интерпретация не обязана сразу объяснять происхождение всей трудности. Иногда достаточно предположить, что ожидание критики мешает человеку сообщить о своём недовольстве прямо.

Не всякая полезная реплика является интерпретацией. Просьба уточнить, что произошло, помогает собрать материал. Обращение внимания на расхождение между словами и поступком делает заметным противоречие. Интерпретация предлагает возможную связь между этими наблюдениями и их пока неясным смыслом. Различать эти действия полезно: иначе обычное уточнение начинает восприниматься как недостаточно «глубокая» работа, и специалист торопится объяснять то, чего ещё не понял.

Основание интерпретации складывается из сходящихся линий материала: ассоциаций, повторяющихся переживаний, контекста встречи, истории отношений. Красота объяснения или уверенность терапевта не заменяют этих оснований. И даже достаточно обоснованную мысль приходится соотнести с моментом: сможет ли человек её рассмотреть, не переживёт ли как приговор, останется ли у него возможность возразить? Поэтому содержание интерпретации и способ её предложения требуют одинакового внимания.

Разбор клинического примера

Следующий эпизод полностью вымышлен и создан для обсуждения. Он не является описанием реального пациента.

На четвёртую встречу женщина приходит с опозданием на двенадцать минут. Предыдущая беседа закончилась её рассказом о том, как трудно просить помощи у мужа. Она сказала, что чувствует себя навязчивой, а затем спросила психолога, не слишком ли много жалуется. Психолог ответил, что время подходит к концу и они смогут продолжить в следующий раз.

Теперь женщина объясняет опоздание задержкой автобуса и добавляет: «Наверное, вам даже спокойнее, когда я прихожу попозже». Психолог замечает желание немедленно заверить её, что рад встрече. Одновременно он чувствует раздражение: за минуту до её прихода он уже начал проверять телефон.

В этом эпизоде внимание легко сосредоточить на опоздании: оно нарушает договорённость и уже вызвало реакцию психолога. Между тем слова о том, что ему «спокойнее», дают материал, к которому можно обратиться непосредственно. Пациентка предполагает, что её отсутствие приносит другому облегчение. На предыдущей встрече её уже занимал вопрос о том, насколько тягостны для него её жалобы. Мы можем сопоставить эти высказывания, хотя ещё не знаем, как она восприняла окончание той беседы.

Предположение о нежелательности собственных просьб связывает оба эпизода. Возможно, завершение беседы было пережито как ответ на вопрос, не слишком ли много она жалуется. Возможно также, что ей трудно прямо спросить, ждут ли её, и этот вопрос принимает форму догадки о чувствах психолога. Задержка автобуса вполне может быть действительной причиной опоздания. Переживание встречи остаётся предметом исследования и в этом случае: чтобы услышать его, нам не требуется сначала разоблачить объяснение пациентки.

Раздражение психолога входит в материал для осмысления его участия. В широком современном употреблении контрпереносом называют совокупность эмоциональных откликов и установок терапевта в отношении пациента; разные психоаналитические школы по-разному очерчивают границы этого понятия. В данном эпизоде раздражение может быть связано с ожиданием, рабочей нагрузкой, собственной чувствительностью к опозданиям или особенностями этих отношений. Оно даёт повод исследовать происходящее, но не позволяет определить бессознательное намерение пациентки. Для понимания реакции полезно восстановить, когда она возникла и какие мысли её сопровождали, а затем обсудить затруднение на супервизии.

Возможная реплика на этом этапе: «Вы сказали, что мне спокойнее, когда вы приходите позже. Что дало вам такое ощущение?» Вопрос опирается на её слова и оставляет возможность сообщить обстоятельства, которых психолог не заметил. Это пример рассуждения о вмешательстве; его уместность зависит от состояния пациентки, интонации и предшествующего разговора.

Предположим, она отвечает: «В прошлый раз я спросила, не надоела ли вам, а вы сразу закончили встречу». Тогда появляется основание вернуться к завершению предыдущей беседы. Психолог может признать, что ответил только о времени и оставил её вопрос без внимания. После этого можно исследовать, что для неё означала эта последовательность. Подобное признание не требует согласиться с предположением, будто он хотел от неё избавиться.

В другом варианте женщина отвечает: «Ничего особенного. У меня на работе все радуются отменам, я решила, что и вы тоже». Первоначальная гипотеза о предыдущей встрече становится менее убедительной. Приходится уточнять смысл её слов, вместо того чтобы подводить ответ под заранее приготовленное объяснение.

Реплика «Вы опоздали, чтобы наказать меня за то, что я закончил прошлую встречу» содержит сразу несколько недоказанных переходов. Она приписывает мотив опозданию, связывает его с предыдущим эпизодом и определяет переживание как желание наказать. Для этого короткого фрагмента такая уверенность избыточна. Теоретическая возможность агрессивного смысла ещё не делает его установленным смыслом данного поступка.

Понимание и изменение

После удачного обсуждения легко испытать преждевременное удовлетворение: связь найдена, пациент её узнал, разговор стал понятнее обоим. Тем заметнее недоумение, если на следующей встрече прежняя трудность возникает вновь. Здесь мы возвращаемся к вопросу, с которого начали главу. Человек может знать о своём ожидании отвержения и всё же переживать обращение за помощью так, словно отказ уже последовал. Следовательно, предстоит понять, какое место новое знание заняло в его опыте и что мешает воспользоваться им в отношениях.

В нашем примере такая работа могла бы продолжиться исследованием самой просьбы. В какой момент женщина решает, что стала обременительной? Может ли она сообщить об этом ощущении психологу, оставаясь в разговоре? Что происходит, когда его ответ не совпадает с ожидаемым? На эти вопросы нельзя ответить за пациентку. Нам понадобится проследить, как она переживает новые встречи и как постепенно меняется её участие в них. Одно согласие с предложенным объяснением даёт для этого слишком мало оснований.

В двадцать восьмой лекции Фрейд связывает аналитическую терапию с работой над сопротивлением и переносом. Отсюда следует существенное различие между сообщением объяснения и его освоением пациентом. Услышать от специалиста, что обращение за помощью связано со страхом отвержения, ещё не значит суметь замечать этот страх в момент его возникновения. Само доверие к объясняющему терапевту также может стать частью исследуемых отношений.

Проработкой называют длительное возвращение к обнаруженным конфликтам и сопротивлениям в разных проявлениях, благодаря которому понимание может постепенно изменять переживание и поведение. Это не механическое повторение одной и той же интерпретации. В нашем примере женщина могла бы сначала замечать чувство обременительности лишь после встречи, позднее — говорить о нём во время разговора, затем — различать свой страх и действительный ответ собеседника. Такая последовательность иллюстрирует возможный ход работы, а не обязательные этапы или обещанный результат.

Для оценки работы понадобится учитывать изменения в страдании человека и его повседневной жизни. Увеличение числа психоаналитических терминов в его речи само по себе ничего об этом не говорит. В приведённом примере существенным материалом стало бы то, как женщина со временем обращается с просьбами, переживает возможный отказ и обсуждает напряжение в отношениях. Одновременно следует замечать ухудшение, нарастающую зависимость от терапевта или ощущение, что любое несогласие оборачивается обвинением в сопротивлении.

Как понимать аргумент Фрейда

В первой лекции Фрейд обсуждает затруднение, которое сохраняет значение для нашего чтения клинических текстов: аналитическую работу нельзя предъявить аудитории так же, как наглядный опыт. Участие постороннего меняет условия интимного разговора, а описание случая неизбежно отбирает материал. Читатель получает уже организованное сообщение и зависит от того, что автор счёл существенным. Поэтому клинический текст позволяет проследить рассуждение, но не даёт доступа ко всей встрече.

В семнадцатой лекции вопрос поставлен иначе: если поступок кажется бессмысленным, не связано ли это с тем, что нам неизвестны обстоятельства, придающие ему значение? Фрейд разбирает случай женщины, которая повторяет движение между комнатами, останавливается у стола и вызывает служанку. По рассказу пациентки, в брачную ночь муж несколько раз переходил из своей комнаты в её комнату, пытаясь совершить половой акт, но попытки оказались безуспешными. Опасаясь стыда перед служанкой, он оставил на простыне пятно красных чернил, имитирующее кровь, однако, по его замыслу, не в том месте. Позднее выяснилось, что при своём ритуале женщина становилась у стола так, чтобы служанка непременно увидела пятно на скатерти. Фрейд связывает повторяющиеся переходы с действиями мужа, а демонстрацию пятна — с попыткой мысленно исправить унизительную ситуацию. В его истолковании ритуал как бы удостоверяет то, чего в брачную ночь не произошло. Это реконструкция смысла, предлагаемая в описании случая, а не непосредственно наблюдаемое свойство самого действия. Важна сама последовательность аргумента: сначала описывается действие, затем появляются сведения об истории, после чего предлагается истолкование. Без промежуточного материала последняя связь выглядела бы произвольной.

Такой разбор показывает, каким образом поступок может стать понятнее в свете личной истории. Однако единичный случай не доказывает ни универсальность истолкования, ни общую теорию происхождения симптомов. Здесь следует различать три уровня: что сообщено о пациенте, как это объясняет автор и какое общее положение он из этого выводит. Для нашей работы этот способ чтения превращается в способ слушания: восстанавливать основания вывода и замечать момент, когда предположение начинает выдаваться за установленный факт. Все необходимые для этого первого разбора понятия изложены в настоящей главе; обращение к первоисточникам позволяет рассмотреть аргумент подробнее.

Разбор материала главы

1. Какие данные в примере с опозданием доступны непосредственно, а какие сообщены пациенткой? Какие сведения отсутствуют?
2. Как объяснить её реплику, если опоздание полностью обусловлено задержкой автобуса? Что изменится в нашей гипотезе и что останется предметом обсуждения?
3. Какие слова или поступки психолога могли повлиять на переживание предыдущей встречи? Как можно исследовать это без преждевременного самооправдания?
4. Какие ответы пациентки заставили бы вас отказаться от первоначальной гипотезы? Если таких ответов представить не удаётся, пересмотрите саму гипотезу.
5. Чем обоснованное предположение о бессознательном конфликте отличается от утверждения о том, чего человек «на самом деле хочет»?

Для самостоятельного разбора можно письменно рассмотреть вымышленный эпизод в последовательности «данные — возможные объяснения — недостающие сведения — предполагаемая реплика». Предложите два объяснения и покажите ограничения каждого. В конце укажите, какой вопрос вы вынесли бы на супервизию. Достаточно материала этой главы; сведения о реальных пациентах не требуются.